— Я не позволю, чтобы мой сын жил с такой женщиной! Завтра же пойду к её начальству, — заявила свекровь, не зная, что невестка стоит за…
Тамара Петровна жила не в квартире, а в музее собственной непогрешимости. В её «сталинке» с высокими потолками время словно застыло где-то в конце восьмидесятых, но это был не запах старости, а аромат консерватизма. Накрахмаленные салфетки на комоде, хрусталь в серванте, который мылся дважды в год со специальным раствором уксуса для блеска, и тяжелые бархатные портьеры, надежно защищающие её маленький идеальный мир от вульгарной уличной суеты.
Она всегда несла себя по жизни с достоинством английской королевы, случайно оказавшейся в спальном районе российского областного центра. Осанка — струна, седые волосы уложены в безупречную «ракушку», губы поджаты в вечном скепсисе. Тамара Петровна знала, как надо жить. Она знала, как правильно варить борщ (чтобы ложка стояла, но цвет оставался рубиновым), как воспитывать детей (в строгости и благоговении перед старшими) и, главное, кого выбирать в спутники жизни.
Именно в последнем пункте её единственный, обожаемый сын Андрюша совершил, по мнению матери, роковую ошибку.
Андрей был её гордостью. Высокий, статный, начальник отдела логистики в крупной фирме. «Орел», как называла его Тамара Петровна. Она вложила в него всё: репетиторов, музыкальную школу (которую он ненавидел), уроки английского и свою несокрушимую уверенность в том, что он достоин принцессы. Или, на худой конец, дочки проректора университета.
А он привел в дом Лену.
— Ну что он в ней нашел? — этот риторический вопрос стал мантрой, которую Тамара Петровна повторяла каждый раз, когда оставалась наедине со своей единственной подругой и соседкой, Валей.
В тот дождливый вторник Валя сидела на кухне Тамары, с громким хлюпаньем отпивая чай из тонкой фарфоровой чашки. Тамару это раздражало, но она терпела — нужен был слушатель.
— Ни кожи, ни рожи, Валя. Блеклая моль, — чеканила слова Тамара, агрессивно наматывая нитку на клубок. — Я на прошлой неделе зашла к ним. Думала, может, пирогом угостят. А у неё на столе — магазинные пельмени! И это мужу! Мужику, который пашет на двух работах!
— Так она тоже работает, Том, — робко вставила Валя, отправляя в рот сушку. — Вроде в библиотеке где-то.
— В библиотеке! — фыркнула Тамара Петровна так, словно Лена работала уборщицей в общественном туалете. — Книжная пыль. Сидит там, чаи гоняет да бумажки перекладывает. Зарплата — курам на смех. А гонору! Ты бы видела, как она на меня смотрит. Тихая такая, глаза в пол, а я чувствую — ненавидит. Молчит и ненавидит.
Лена действительно была тихой. Слишком тихой для шумной натуры Тамары Петровны. Невысокая, с русыми волосами, всегда собранными в скромный хвост, в неброской одежде. Она никогда не спорила. На все ядовитые замечания свекрови («Леночка, у тебя суп опять пересолен, у Андрюши почки!» или «Эти шторы делают комнату похожей на склеп») она отвечала лишь легкой, едва заметной улыбкой и уходила в другую комнату.
Это спокойствие бесило Тамару Петровну больше всего. Ей казалось, что невестка просто издевается. Что за этой серой внешностью скрывается хищная, расчетливая натура, которая окрутила её наивного мальчика ради прописки и квартиры.
— Я ей говорю: «Лена, тебе бы прическу сменить, подкраситься», — продолжала жаловаться Тамара. — А она мне: «Андрею нравится». И всё! Ты представляешь? Прикрывается моим сыном, как щитом. А Андрюша… он же мягкий, он же в отца пошел. Петя тоже был такой… всё терпел, всё сглаживал.
При упоминании покойного мужа лицо Тамары Петровны на секунду смягчилось, но тут же снова окаменело. Петр был идеальным мужем — тихим, удобным, предсказуемым. Он любил Андрея до безумия, и Тамара позволяла ему эту любовь, хотя сама в глубине души всегда чувствовала некую отстраненность. Но об этом она старалась не думать.
— В тихом омуте, Валя, сама знаешь, кто водится, — подытожила она, откладывая вязание. — Чует мое сердце, не к добру эта её тихость. Ой, не к добру.
Она не знала, насколько пророческими окажутся эти слова.
Гром грянул через неделю. Валя зашла вечером, якобы за солью, но по её горящим глазам и тому, как она нервно теребила пуговицу на пальто, Тамара поняла: соль здесь ни при чем. Валя принесла нечто куда более острое.
— Тома, ты только сядь, — начала соседка с порога, даже не разуваясь. — А то упадешь.
— Не делай мне нервы, Валентина. Говори.
— Видела я твою «святошу». Вчера.
— Лену?
— Её. В «Плакучей иве».
Тамара Петровна замерла. «Плакучая ива» была самым дорогим рестораном в их районе. Место для бандитов, депутатов и любовниц. Андрюша с его ипотекой и вечной экономией на зимней резине не мог позволить себе даже салат в этом заведении.
— И что она там делала? Полы мыла? — язвительно спросила Тамара, хотя холодок нехорошего предчувствия уже пополз по спине.
— Если бы! — Валя понизила голос до шепота, хотя в квартире они были одни. — Она сидела за столиком. В углу, где кабинки. И не одна, Тома. С мужчиной.
Мир Тамары Петровны качнулся.
— С каким мужчиной? С Андреем?
— Нет! Мужик солидный, седой, в костюме таком… лощеном. Лет под шестьдесят, может чуть больше. Видно, что при деньгах. Машина у входа стояла — черная иномарка, огромная, как танк. Я как увидела Ленку, аж за колонну спряталась. Думаю: не может быть. Пригляделась — точно она! Сидит, улыбается, глаза блестят. А он… он ей руку накрыл своей ладонью. И конверт передал.
— Конверт? — переспросила Тамара Петровна пересохшими губами.
— Толстый такой, пухлый. Белый конверт. Она его в сумку — раз, и спрятала. И сияет, как медный таз.
У Тамары Петровны потемнело в глазах. Картинка сложилась мгновенно, как кусочки пазла, которые она подсознательно подбирала все эти пять лет.
— Я так и знала! — выдохнула она, опускаясь на стул. Сердце колотилось где-то в горле. — Гулящая! Содержанка!
— Может, родственник? — неуверенно предположила Валя, испугавшись реакции подруги.
— Какой родственник, Валя?! Очнись! У неё мать в деревне спивается, а тетка в Сургуте. Откуда у неё богатые родственники? Это «папик»! Любовник! Вот откуда у неё новые сапоги в прошлом месяце! А мне врала, что премию дали. В библиотеке! Премию на итальянские сапоги!
Ярость, горячая и удушливая, заполнила всё существо Тамары. Обида за сына смешивалась с торжеством: она была права! Она всегда чувствовала гнильцу в этой девице!
— Андрюша на двух работах горбатится, света белого не видит, в одних джинсах третий год ходит, чтобы ипотеку закрыть побыстрее… А эта тварь по ресторанам с богатыми стариками шляется! Деньги берет! За что деньги, Валя? За красивые глазки?
Тамара Петровна вскочила и начала метаться по кухне.
— Ну всё. Ну хватит. Я это так не оставлю.
— Ты Андрею скажешь? — спросила Валя.
— Скажу? Просто скажу? Нет, дорогая. Андрей у меня влюбленный идиот. Он не поверит. Начнет мямлить: «Мама, ты ошиблась, это был коллега». Мне нужны доказательства. Мне нужно так её прижать, чтобы она пикнуть не посмела. Чтобы она сама из его жизни исчезла, с позором!
Всю ночь Тамара Петровна не спала. Она ворочалась, составляя и перекраивая план мести. Просто устроить скандал дома? Нет, Лена выкрутится, наплетет что-нибудь про старого друга семьи. Нужно ударить туда, где ей будет больнее всего. По репутации. По работе.
Лена работала не в простой районной библиотеке, а в городском архиве при администрации. Должность мелкая, но место серьезное, государственное. Там блюдут моральный облик.
«Я пойду к её начальству, — решила Тамара, глядя в потолок, по которому ползли предрассветные тени. — Я устрою ей очную ставку. Прямо на работе. Расскажу про аморальное поведение. Пусть все знают, кого они пригрели. Пусть её выгонят с волчьим билетом. А потом, когда она приползет домой опозоренная, я выложу всё Андрею».
Это было жестоко. Но Тамара Петровна считала себя хирургом, вырезающим раковую опухоль из жизни сына. Боль — это необходимая часть исцеления.
Утро выдалось серым и промозглым, под стать настроению Тамары. Она готовилась к визиту в архив как к военной операции. Надела свой лучший костюм цвета «маренго», который стройнил и придавал ей вид строгого партийного работника. Густо напудрилась, чтобы скрыть следы бессонницы. На шею повязала шелковый шарф — подарок Петра на серебряную свадьбу.
— Ну, Петя, помоги мне, — прошептала она портрету мужа в прихожей. — Защитим нашего мальчика.
Она вызвала такси «Комфорт». Негоже ехать вершить правосудие на автобусе.
Здание городского архива встретило её тишиной и запахом старой бумаги. Высокие дубовые двери, мраморные полы. Вахтерша на входе попыталась было спросить пропуск, но Тамара Петровна смерила её таким уничтожающим взглядом поверх очков, что женщина молча нажала кнопку турникета.
— Где сидит Елена Скворцова? — спросила она у пробегавшей мимо девушки с кипой папок.
— Елена Викторовна? В третьем кабинете, по коридору направо. Но у них там сейчас совещание с научным руководителем…
— Ничего, — процедила Тамара, поправляя сумку. — Подождут.
Она шла по коридору, и каблуки гулко цокали по паркету, словно отсчитывая последние секунды спокойной жизни её невестки.
Она распахнула дверь третьего кабинета без стука. Резко, по-хозяйски.
Кабинет был просторным и светлым, заставленным стеллажами до самого потолка. Посередине стоял огромный дубовый стол, заваленный картами, чертежами и ветхими книгами.
За столом сидели три женщины и тот самый мужчина.
Тамара сразу узнала его по описанию Вали. Седой, статный, дорогой серый костюм, который сидел на нем как влитой. Он стоял, склонившись над картой, и что-то объяснял Лене, которая стояла рядом.
— Вот она! — громко, с театральным пафосом провозгласила Тамара Петровна, указывая пальцем на невестку.
В кабинете повисла тишина. Пылинки замерли в лучах света, падавших из окна. Лена обернулась. Увидев свекровь, она смертельно побледнела.
— Тамара Петровна? — её голос дрогнул. — Что случилось? Что-то с Андреем?
— С Андреем всё в порядке! Пока ты ему рога не наставляешь! — голос свекрови звенел, отражаясь от высоких сводов потолка. Она прошла в центр комнаты, чувствуя на себе изумленные взгляды сотрудников. — Я пришла открыть глаза твоему коллективу! Посмотрите на эту тихоню! На эту «святую простоту»!
— Женщина, вы кто? И как вы сюда попали? — властно произнес седовласый мужчина, выпрямляясь во весь рост. Голос у него был глубокий, командный.
— Я? Я мать несчастного парня, которого эта… особа обманывает! — Тамара Петровна повернулась к мужчине, готовая испепелить и его. — А вы, я так понимаю, тот самый спонсор? Любовничек? Валя видела вас в ресторане! Деньги ей в конвертах суете? За что? За красивые глазки? Или за услуги определенного характера в рабочее время?
Сотрудницы архива ахнули. Лена закрыла лицо руками, словно пытаясь исчезнуть.
— Тамара Петровна, прекратите, умоляю, — прошептала она сквозь слезы. — Вы не понимаете… Уходите…
— Я всё понимаю! — торжествующе выкрикнула свекровь, чувствуя пьянящий вкус победы. — Ты думала, я старая дура? Слепая? Сапоги новые, духи дорогие… А мой сын копейки считает! Позор! Гнать таких надо с госслужбы! Развратница!
Мужчина медленно обошел стол. Он не выглядел испуганным или пристыженным. Он выглядел… заинтересованным. Он подошел к Тамаре почти вплотную и внимательно, прищурившись, посмотрел ей в лицо.
— Тамара? — тихо, почти неслышно спросил он. — Тома Синицына?
Тамара Петровна осеклась на полуслове.
Этот голос. Эта интонация. Девичья фамилия, которую она сменила тридцать пять лет назад. Никто в этом городе не знал её как Синицыну.
Она подняла глаза. Ярость медленно отступала, уступая место чему-то липкому, холодному, древнему. Она всмотрелась в его лицо. Серые глаза с легкой зеленцой. Тонкий шрам над левой бровью, перечеркивающий лоб. Сетка морщин изменила черты, волосы поседели, но…
Земля ушла из-под ног.
— Виктор? — её губы едва шевелились. — Витя?
Её колени подогнулись. Кто-то из сотрудниц успел подставить стул, и Тамара Петровна рухнула на него, как подкошенная.
Виктор Громов. Человек из другой жизни. Из того времени, когда она была тонкой, звонкой Томой, студенткой пединститута, мечтавшей о большой любви.
Они встретились на студенческой весне. Он был старше на два курса, учился на истфаке, был душой компании, играл на гитаре и писал стихи. Это была вспышка. Безумие. Три месяца абсолютного счастья в тесной комнате общежития. А потом…
Потом она узнала, что беременна. Она прибежала к нему, счастливая и испуганная, ожидая, что он подхватит её на руки. Но Виктор испугался. Он побледнел, начал бормотать про распределение на Север, про научную карьеру, про то, что «сейчас не время», что «надо встать на ноги».
Гордость. Проклятая гордость Синицыной сработала быстрее разума. Она не заплакала. Не стала умолять. Она просто сказала: «Забудь. Я пошутила. Никого нет». И ушла.
А через неделю она уже принимала ухаживания Пети Скворцова, тихого парня с физмата, который ходил за ней хвостом с первого курса. Петя был счастлив. Он не задавал вопросов, почему ребенок родился семимесячным, но весом в четыре килограмма. Он любил Андрюшу как своего. И Тамара заставила себя забыть Виктора. Стерла его из памяти, зацементировала этот уголок души.
И вот он стоит перед ней. Живой. Успешный. И её невестка — его любовница?
— Так вот, значит, как… — Виктор медленно покачал головой. Он смотрел не на неё, а на Лену, которая всё еще закрывала лицо руками. — Елена Викторовна — жена твоего сына?
Лена опустила руки. Лицо её пылало, но в глазах вдруг появилась твердость, которой Тамара никогда раньше не видела.
— Виктор Сергеевич — мой научный руководитель, Тамара Петровна, — произнесла она четко, хотя голос её дрожал. — Я пишу кандидатскую диссертацию. Тема: «Купеческое градостроение конца XIX века». Мы встречались в ресторане, потому что Виктор Сергеевич привез мне оригиналы документов из частной коллекции, которые нельзя выносить в общие залы. Он разрешил мне сделать копии.
— Диссертация? — тупо переспросила Тамара. — Какая диссертация? Ты же библиотекарь…
— Я аспирант заочного отделения, — Лена выпрямилась. — Я не хотела говорить никому, боялась сглазить. Даже маме своей не говорила. Только Андрей знал. Он меня поддерживал. А в конверте были не деньги. Там были старые фотографии города, уникальные снимки, которые считались утерянными.
— А деньги? — цеплялась Тамара за последние соломинки своей правоты. — Сапоги?
— Я пишу статьи для исторических журналов, выигрываю гранты, — устало пояснила Лена. — Я откладывала эти деньги полгода. Хотела сделать Андрею сюрприз — закрыть часть ипотеки досрочно к его дню рождения. Сапоги он мне сам заставил купить с моей же премии, сказал: «Хватит ходить в рванье».
Тишина в кабинете стала звенящей. Сотрудницы, поняв, что скандал превращается в драму совсем иного толка, начали деликатно пятиться к выходу, оставляя троих наедине.
Виктор перевел взгляд с Лены на Тамару. В его глазах зажглось понимание — страшное, глубокое.
— Андрюша, говоришь… — медленно протянул он. — Твой сын. Сколько ему лет, Тома?
Тамара вжалась в стул. Ей хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, превратиться в пыль.
— Тридцать четыре, — соврала она быстро, рефлекторно.
— В паспорте у него дата рождения — 15 марта, — тихо поправила Лена, не понимая игры. — Ему исполнилось тридцать пять этой весной.
Виктор горько усмехнулся. Он подошел к окну, посмотрел на серый дождь за стеклом.
— Помнишь, Тома? Пятнадцатое марта. Ровно девять месяцев после нашего выпускного. После той ночи, когда ты сказала, что между нами всё кончено.
Лена переводила взгляд с побледневшей свекрови на своего профессора. Она была умной женщиной. Историком, привыкшим сопоставлять даты и факты. Пазл в её голове сложился со страшным щелчком.
Серые глаза Андрея. Шрам над бровью у профессора — точно такой же, как у Андрея, только старый. Манера хмуриться, когда думают.
— Тамара Петровна… — выдохнула Лена. — Это что… это правда?
Свекровь молчала. Её мир рухнул. Она пришла сюда как обвинитель, как праведный судья, чтобы растоптать «недостойную» невестку. А оказалась на скамье подсудимых. Обнаженная, жалкая, пойманная на лжи длиною в жизнь.
— Я пойду, — Тамара с трудом поднялась. Ноги были ватными. — Мне надо… мне надо идти.
— Сядь! — голос Виктора хлестнул как кнут. — Мы не договорили. Значит, Андрей — мой сын?
— Нет! — выкрикнула она с отчаянием загнанного зверя. — Он сын Петра! Петя его вырастил! Петя ночами не спал, когда у него зубы резались! Петя его на велосипеде учил кататься! А ты? Ты где был? Ты сбежал на свои севера! Ты испугался!
— Я был молодым дураком! — рявкнул Виктор, поворачиваясь к ней. — Да, я струсил тогда. Но ты… ты сказала мне, что ребенка нет! Ты соврала! Ты лишила меня права выбора. Ты украла у меня сына!
Он тяжело дышал.
— А теперь ты приходишь сюда и пытаешься разрушить его семью? Семью моего сына? Ты обвиняешь эту девочку, которая пашет как проклятая ради него, в проституции? Господи, Тома… Во что ты превратилась? Откуда в тебе столько яда?
Тамара закрыла лицо руками и заплакала. Впервые за много лет. Слезы текли по напудренным щекам, оставляя грязные дорожки. Она плакала не от жалости к себе, а от ужаса. Она представила лицо Андрея, если он узнает. Андрей боготворил отца. Петра. Он гордился тем, что похож на него характером. Узнать в тридцать пять лет, что всё это ложь? Что его настоящий отец — вот этот чужой богатый дядька, а мать врала ему всю жизнь?
— Не говорите ему, — вдруг раздался тихий голос Лены.
Виктор и Тамара одновременно посмотрели на неё. Лена стояла прямая, строгая, вытирая мокрые щеки ладонью.
— Пожалуйста, Виктор Сергеевич. Тамара Петровна. Не надо. Это убьет Андрея. Он так любил папу Петю. Он считает его идеалом. Если мы сейчас вывалим на него эту правду… это разрушит его мир. Он не простит. Ни вас, Тамара Петровна, ни вообще никого.
Тамара смотрела на невестку с изумлением. Эта «моль», эта «бесхребетная» Лена, которую она только что смешала с грязью, сейчас защищала не себя. Она защищала Андрея. И её, Тамару.
— Ты… ты не расскажешь? — хрипло спросила свекровь.
— Зачем? Чтобы сделать ему больно? — Лена пожала плечами. — Есть правда, которая лечит, а есть та, которая убивает. Пусть Андрей будет счастлив.
Виктор долго смотрел на Лену. В его взгляде, жестком и оценивающем, появилось глубокое уважение.
— Повезло моему сыну, — сказал он глухо. — Чертовски повезло. Не в тебя она пошла характером, Тома. И слава богу.
Он подошел к столу, взял тот самый злополучный пухлый конверт и протянул Тамаре.
— Возьми. Открой. Убедись.
Тамара дрожащими пальцами открыла конверт. Внутри лежали старые черно-белые фотографии. Купеческие дома, мощеные улицы, люди в сюртуках. Никаких денег.
— Я не скажу Андрею, что я его отец, — произнес Виктор, глядя Тамаре прямо в глаза. — Пока не скажу. Я не имею права врываться в его жизнь вот так, через тридцать лет. Но я хочу быть рядом. Я хочу знать его. Как научный руководитель его жены. Как друг семьи. Ты не будешь против, Тома?
Это был не вопрос. Это был ультиматум.
Тамара Петровна молча кивнула.
— И еще, — добавил Виктор, и в голосе его прорезалась сталь. — Если я еще раз услышу, что ты обижаешь Лену… Если хоть одно кривое слово в её адрес… Если хоть одна слезинка из-за тебя… Я сделаю тест ДНК. И приду к Андрею с результатами. И расскажу всё. Включая то, как ты сегодня устроила здесь цирк. Ты меня поняла?
— Поняла, — прошептала Тамара.
— Иди, — сказал он. — Иди домой, Тома.
Домой она ехала как в тумане. Таксист что-то спрашивал про погоду, радио бормотало какую-то попсу, но Тамара Петровна была в вакууме.
Она вошла в свою идеальную квартиру. Хрусталь в серванте сверкал, как и прежде. Портьеры висели ровными складками. Но всё это вдруг показалось ей мертвым, декорацией в плохом спектакле.
Она подошла к зеркалу в прихожей. На неё смотрела старая, уставшая женщина с потекшей тушью. Где та королева, что выходила отсюда утром? Где та уверенность в своей правоте?
Она всегда считала Лену недостойной. «Простая», «тихая», «никакая». А эта «никакая» сегодня спасла её. Спасла семью. Проявила такое благородство, на которое сама Тамара, как выяснилось, была не способна. Лена могла уничтожить её одной фразой: «Андрей, твоя мать — лгунья, а мой начальник — твой отец». И Андрей, узнав про скандал в архиве, встал бы на сторону жены.
Но Лена промолчала.
Вечером раздался звонок в дверь. Тамара вздрогнула. Неужели Виктор передумал?
На пороге стоял Андрей. Веселый, румяный с мороза, с коробкой торта в руках.
— Мам, привет! Ты чего трубку не берешь? Мы с Леной тут решили… в субботу к тебе заехать. Пельменей налепить. Лена говорит, ты какой-то особый секрет теста знаешь, хочет поучиться. Пустишь?
Тамара смотрела на сына. Она смотрела на его серые глаза, на разлет бровей, на улыбку. И впервые за тридцать пять лет она не гнала от себя мысль о сходстве. Она видела в нем Виктора. Каждую черточку. Как она могла быть такой слепой? Или она просто запрещала себе видеть?
— Лена… — голос её сорвался. — Лена сама предложила?
— Ну да! Говорит: «Тамара Петровна, наверное, скучает, да и мне опыта набраться надо». Она у меня умница, мам, правда? Кстати, новость у нас! Она, оказывается, диссертацию пишет! Представляешь? Молчала как партизан. Профессор её хвалит очень. Громов фамилия, известный историк. Говорит, у Лены талант.
Андрей сиял гордостью. Он не знал. Он ничего не знал.
Комок встал в горле у Тамары Петровны. Острый, болезненный комок стыда и запоздалой любви.
— Умница, — выдавила она из себя. Слово далось тяжело, как будто она выхаркивала камень. — Береги её, Андрюша. Слышишь? Береги её. Она… она золотая у тебя.
Андрей удивленно замер, даже торт чуть не уронил. Он привык к критике, к поджатым губам, к вечному недовольству. А тут — «золотая».
— Ты не заболела, мам? — тревожно спросил он, трогая её лоб.
— Нет, сынок. Выздоровела, кажется. Наконец-то выздоровела.
Жизнь Тамары Петровны изменилась не сразу, но бесповоротно.
Первым делом она разобралась с «источником информации». Когда Валя на следующий день прибежала за подробностями («Ну что, Тома, разнесла ты это гнездо разврата?»), Тамара встретила её на пороге, даже не впустив в квартиру.
— Закрой рот, Валя, — сказала она тихо, но так, что соседка отшатнулась. — Лена — ученый человек, она наукой занимается. А тот мужчина — уважаемый профессор, её наставник. И чтобы я больше ни одного грязного слова про мою невестку не слышала. Поняла?
— Ты чего, Тома? Я же как лучше… — пролепетала Валя.
— Как лучше — это не лезть в чужую семью. Иди, Валя.
Дверь захлопнулась.
Отношения с Леной не стали теплыми в одночасье. Слишком много яда было вылито за пять лет. Но началась оттепель. Тамара Петровна перестала проводить ревизию пыли на подоконниках. Когда дети приходили в гости, она больше не критиковала еду, а молча накладывала добавку. И однажды, когда Лена сидела на кухне и устало терла виски после работы над главой, Тамара молча поставила перед ней чашку свежезаваренного чая с мятой.
— Пей, — буркнула она. — Голове легче будет.
Лена посмотрела на неё удивленно, улыбнулась уголками губ и сказала:
— Спасибо, мама.
Это «мама» больше не резало слух.
Виктор Громов стал частым гостем в их доме. Официально — как друг семьи и наставник Лены. Андрей быстро нашел с ним общий язык. Они могли часами сидеть на кухне, споря о политике, обсуждая машины или особенности зимней рыбалки.
Тамара Петровна часто сидела в кресле с вязанием и наблюдала за ними. Два её мужчины. Отец и сын. Они смеялись одинаково, одинаково хмурили брови. Андрей не знал. И Виктор держал слово — он был просто старшим другом.
Но иногда, ловя взгляд Виктора, Тамара видела в нем грусть и благодарность. Он получил возможность быть рядом с сыном, пусть и так, на полшага позади.
Это была её тайна. Её крест. И её искупление.
Через год Лена блестяще защитила диссертацию. Был банкет. Андрей сиял, обнимая жену. Виктор Сергеевич произносил тост, говоря о таланте своей подопечной.
Тамара Петровна стояла в стороне, держа бокал с шампанским. Она смотрела на эту троицу и понимала, что впервые за много лет её «хрустальный замок» разрушен, но на его месте стоит что-то настоящее. Живое.
Виктор встретился с ней взглядом и чуть заметно кивнул. Это был знак. Мир сохранен.
Тамара подошла к невестке.
— Поздравляю, дочка, — сказала она. И впервые это слово не было ложью.
Лена улыбнулась — просто, открыто, без тени прошлого страха. В её глазах читалось прощение.
— Спасибо, — ответила она.
Тамара Петровна отпила шампанское. Оно было горьковатым, но приятным. Как и правда, которую она теперь знала: сила женщины не в том, чтобы держать всех в страхе и безупречной чистоте, а в том, чтобы суметь вовремя закрыть рот, проглотить свою гордость и не дать прошлому разрушить будущее тех, кого любишь. Даже если для этого придется хранить самую большую тайну до конца своих дней.
