Лет двадцать назад мы с моим мужем Павлом, совсем молодые ребята, искали съемную квартиру. С родителями нам жить не хотелось, а от бабушек наследства в виде трешек и однушек – не было. Мы решили сами заработать на жилье и не тянуть с близких деньги, ну а пока перекантоваться, как Бог даст.
В хоромах нужды не было – комнаты в коммуналке или малюсенькой квартирки в хрущобке – вполне достаточно – все равно мы тогда пропадали целыми днями на работе. Можно было жить и у свекрови, мирной и хорошей женщины, отнюдь не стервы, вопреки мифам, но… Я хотела свою кухню, хотела кормить Пашку своим борщом, жарить ему свои блины. Ко всему прочему, мы оба – сложные ребята, ругались чуть ли не каждый день по пустякам. Ну зачем тихой и нежной Анне Алексеевне переживать из-за наших недельных молчанок и нелепых обидок? Потому нам очень хотелось съехать и вариться в своем соусе, не мороча головы родителям.
Досконально изучив газету с объявлениями и обведя подходящие фломастером, мы позвонили владельцам желанных квадратов и договорились о встрече. И пошли осматривать варианты, чтобы потом вместе обсудить то, что нам предлагали и выбрать то, что надо. За неделю навидались всякого.
Я, например, никогда не видела настоящих «бомжатников». Это такие клоаки, что там не то, чтобы жить, а просто находиться в течении десяти минут невозможно. Характерный отвратительный запах в этих «хатах» пропитывает стены. Полы, липкие от мерзкой грязи, уже никакими средствами не отмоешь. Соседи – ужасные подобия людей, опустившиеся до такой степени, что их сложно назвать человеками «разумными». Из этих квартир мы бежали, как ошпаренные.
Были и приличные, чистенькие квартирки со свежим ремонтом, но их хозяева не хотели сдавать нам, молодым. Сейчас я, уже взрослая женщина, понимаю, почему. Молодежь – народ нестабильный, и нет никакой гарантии, что после таких жильцов останется порядок и чистота. А тогда нам было очень обидно. Попыхтим, пообижаемся и дальше идем – ищем.
В одной из коммуналок, находившейся в сталинском доме, нам понравились высоченные потолки и широкие окна. В комнате – светло и просторно. В квартире были еще две комнаты.
— Соседи тихие, — уверял нас хозяин комнаты, мордатый мужик, — Толик и бабка Тася. Не слышно их, и не видно. Толик сейчас у бабы живет. А Тася вообще, как тень ходит.
Как раз из комнатки напротив нашей осторожно показалась маленькая старушка. Она боязливо взглянула на нас, поздоровалась и шмыгнула на кухню.
— Вот, видите – соплей перешибешь. Мышь, а не бабка! Золото, а не соседка! Живите, дорого не возьму, — тараторил мордатый.
А мне показалось, что старушка очень боится его. Но я промолчала. Комната мне, правда, нравилась. Особенно эркер – это же чудо какое-то! Мы быстро обговорили условия оплаты и отдали мужику деньги за месяц вперед, не подписывая никаких договоров. Наивные люди мы были тогда: верили в честность и порядочность.
Три дня мы наводили порядок в нашем новом семейном гнездышке. Получилось очень миленько. Потом мы перевезли новый диван и кресла, подаренные нам родителями на свадьбу, повесили белоснежную тюль и зажили, как взрослые и самостоятельные люди. И самое удивительное – баба Тася ни разу не выдала своего присутствия!
Нет, она шуршала по дому: пользовалась ванной, туалетом, на кухне набирала воду в кастрюльки, мыла посуду. Но, увидев нас, застенчиво улыбалась, стараясь улизнуть в свою норку как можно быстрее. Была баба Тася аккуратненькой, ладной старушечкой. Такие бабушки частенько встречаются в деревнях на лавочках возле родных палисадов. Смуглое морщинистое лицо и светлые, светлые, омытые слезами ( этому поколению досталось по полной!), ангельские глаза. Улыбаются бабушки, прикрывая рот рукой, разговаривают негромко, мелодично «окая». И платочки у них – белее белого…
Познакомиться поближе с нашей соседкой удалось при очень неожиданных обстоятельствах. Однажды в квартиру пришла высокая, яркая женщина средних лет. Громко вбивая каблуки в деревянные полы, она, как «Командор» протопала по коридору и без стука открыла дверь в комнату бабы Таси. Я в этот момент шла к себе с горячим чайником. Женщина мазнула по мне подозрительным взглядом глубоко посаженных глаз. Рот ее, маленький, густо накрашенный красной помадой, брезгливо сморщился.
«Прям, Екатерина Великая» — заметила я, — «Прям, императрица. Удостоила ясным взором нас, холопов». Было любопытно и смешно. Кто это? Тетка из собеса? Дочка? Невестка? Через стенку послышался визгливый голос пришелицы. Императрица оказалась громкой дамой. Она что-то выговаривала бабе Тасе, воспитывала, что ли, старуху?
Потом там что-то загремело, покатилось по полу, и, наконец, «Екатерина», громко жахнув дверью баб Тасиной комнатушки, покинула помещение. Стало так тихо, так тихо, что я смогла услышать сонное жужжание мухи на кухонном окне. Я с детства не имела привычки влезать в чужую жизнь, но здесь был абсолютно другой случай. А вдруг бабе Тасе стало плохо? После этакой мегеры могло, что угодно случится.
Я постучалась. Никто не отзывался. Легонько толкнув дверь, я сунула в комнату любопытный нос. И похолодела: баба Тася полулежала на кровати и хватала ртом воздух. Немедленно вызвав скорую, я метнулась к несчастной женщине:
— Баба Тася, водички? Где ваши таблетки?
А она, тяжело дыша, просто сказала:
— Танечка, не надо было «скорой». Я просто хочу умереть…
— Нет уж, умереть я вам не дам! Вам еще жить, и жить!
***
Врач скорой сделал укол, купировав приступ, дал необходимые рекомендации и уехал. Баба Тася уснула. А я сидела около нее и оглядывалась по сторонам, удивляясь бедности обстановки. Что-то тут не складывалось в общую картину. Понятно было, что несчастные старики выживают на нищенскую пенсию, считая жалкие гроши. Но за долгую жизнь у них, бедолаг, худо-бедно, накапливается кое-какое барахлишко: фотографии, репродукции, кружевные салфетки, старые часы.
А тут – ничего. Как будто баба Тася только что въехала в эту узкую, как пенал, комнатушку. Голое окно, голый стол и кровать. На полу валялись кастрюльки – наверное, они-то и гремели. Императрица скинула их с полочки. На стол кинута сумка с продуктами. На стул брошено пальто – наверное, тетка принесла его. Значит, бабушка жила постоянно совсем в другом месте, а здесь еще не успела обжиться.
Я сгребла весь ее нехитрый скарб и сполоснула под краном на кухне. Убрала продукты в дребезжащий холодильник. Вытерла тряпкой пол и ушла готовить обед – скоро должен явиться с работы Паша. Каждые пять минут бегала в комнату старушки, чтобы убедиться: баба Тася просто спит, а не умерла. Я очень боялась, что она умрет. Как жить здесь потом, зная, что за стенкой скончался человек?
Вскоре вернулся Паша. Я все ему рассказала. Мы думали и гадали, но никак не смогли додуматься, что такое случилось с соседкой. Может, у нее отобрали жилье? А что, сплошь и рядом такое.
— А тетка эта – кто? – спросила я у Паши, — из центра социальной помощи, что ли? Хамка невозможная. Я, наверное, не поленюсь и схожу туда.
— А мне другое интересно, где дети? – Пашка курил в кухонную форточку, совершенно забыв про обед.
Мы решили покормить бабушку. Кастрюльки ее пусты, а куском колбасы, принесенным злобной бабищей, не наешься. Пусть горяченького поест.
Баба Тася проснулась. Она отказывалась от угощения, отворачиваясь к стене. Было видно, ей очень хотелось, чтобы мы оставили ее в покое. Дураки молодые – ничего тогда не понимали, пристали к человеку хуже банного листа. Уговорили выпить с нами чаю. Тася с трудом согласилась. Она сидела в нашей комнате, обхватив узловатыми пальцами кружку и молчала.
Я болтала всякую чепуху: что через годик мы мечтаем взять кредит и купить маленькую квартирку, где все-все-все будет нашим. А потом мы родим детей: мальчика и девочку. А потом купим домик в деревне и посадим там клубнику – я очень люблю клубничное варенье…
Баба Тася грустно улыбалась.
— Хорошие вы, детоньки. Папы, мамы есть у вас?
— Конечно, — протянул Пашка.
— И родители у вас, дай им Бог здоровья, замечательные. Сумели воспитать прекрасных детей, в отличие от меня…
Тася заплакала, а нам стало ее ужасно жалко.
С бабушкой Тасей мы крепко подружились. Таких, как она, очень легко и приятно любить. Обычно, к старости, у людей выпячиваются все недостатки, которые они тщательно скрывали всю жизнь, боролись с ними. Вот, например, мой родной дед к семьдесят пятому дню рождения совсем несносным стал: всю дорогу ворчал, нервничал и ругал власть. И мне попадало, и папе с мамой. Характер у него испортился. А мамина мама из милейшего человека превратилась в сплетницу и скандалистку. Сидела на лавочке и собирала разные слухи о проходящих мимо соседях.
Баба Тася, наоборот, была очень светлым и мудрым человеком. К ней нас тянуло. С ней было очень уютно помолчать. Я не заметила, как начала рассказывать ей все свои тайны, жаловаться на злого начальника, искать утешения в ее комнатке после глупых ссор с Пашей. И Тася находила для меня мудрые слова. Послушаешь ее и думаешь: вот как все просто. А мы тут раздуваем сыр бор из ничего!
Злая тетка больше не приходила и продуктов не приносила. Как же обходилась Таисия? Я видела, что она приносила из магазина продукты, что-то себе варила.
— Баб Тася, а почему из собеса к вам больше не приходят?
Та очень удивилась.
— Так ко мне и не приходил никто.
— А женщина. Ну… та самая, которая кричала?
— Это дочка моя… Обиделась, что теперь почтальон пенсию мне на этот адрес приносит.
Я хлопала глазами. Дочка? Вот это да. Вот это поворот…
Баба Тася все мне рассказала.
Воспитывала дочку Раису она, как и все нормальные родители: приучала к труду, к взаимоуважению… Но при этом – любила без меры. Раечка – единственное, что у нее было – муж погиб. Вот и воспитала себе на горе. То ли дурной Раин нрав, то ли еще что – замуж девку никто не брал. Ни детей, никого, кроме матери. И виновата, конечно, мать. Ну к ее скандалам Таисия давно привыкла.
К сорока годам на Раю положил глаз какой-то мужичок. Так себе мужичонка: тощий, весь синий от татуировок, на впалой груди. Без слез не взглянешь. Да еще и не работал нигде. Рая-дура на его тюремные письма повелась: прямо соловьем заливался. А на деле, в слове «дом» три ошибки делал. Но гонору-у-у-у… Так ему не этак, этак ему не так.
А дальше, как в кино: зятю уж очень мешала теща. Сначала дочка, трясущаяся за свое сокровище, бабу Тасю на кухню выгнала. Ничего. И там жить можно. Впоследствии, когда Райка умудрилась родить от своего синего заморыша ребенка, стало Таисии совсем плохо. Малышонок орет, Райка орет, а зять гуляет.
— Ночью малой спать не дает, днем ЭТА под ногами болтается! – зятек на бабу Тасю указал.
Рая не растерялась. Быстренько разыскала Валеру, коллегу по работе: тот комнату сдавал. Сговорились по сходной цене. В двадцать четыре часа бабку из квартиры вон.
— Пенсию пока не жди. Я со своей зарплаты за твое жилье заплатила, — сказала матери Рая, — с голоду не умрешь – продукты буду приносить. Доверенность надо только оформить на пенсию-то…
Ну что поделать. Баба Тася начала жить здесь. И ничего, привыкла. Толик, сосед, первые дни хулиганил, но ведь бабе Тасе – не привыкать. А потом он уехал, и – с концами.
Райка первый, да второй месяц что-то приносила, но потом про мать совсем забыла. Пришлось бабе Тасе тащиться на почту: объяснить что к чему.
— Рая тогда и кричала, что я ее на весь город опозорила. Ведь как получается: пенсию она мою всю себе забирала. Говорила, что платит за жилье. Потом Валера признался: ни копейки… стыдоба! Ну и я ночей не сплю. Там ведь ребенок растет, а муж не работает. Вот на что Рая живет? Душа не на месте. Зря я так, — баба Тася опустила глаза. Бабе Тасе было очень стыдно.
***
Через год баба Тася умерла. Валера, владелец квартиры, сообщил об этом Рае. Говорили, что она страшно выла и каялась на бабы Тасиных похоронах. Каялась, да поздно…
Говорят, бумеранг рано или поздно возвращается. К Раисе он вернулся через двадцать пять лет.
Мы с мужем родили троих детей, двоих сыновей и дочку. Построили большой дом, в котором сейчас живем. Старшие мальчишки покинули родное гнездо, а младшая, Настюша, пока с нами. В городе пустует наша малюсенькая однокомнатная квартирка, которую мы когда-то купили. Продавать ее не стали. Решили сдать какой-нибудь семье. И вот (вспоминая нашу юность), почему-то мы совсем не доверяли молодым семьям, и когда по объявлению позвонила пожилая женщина, договорились о встрече с ней.
К нам пришла высокая, изможденная старуха. Я пристально вглядывалась в знакомые черты лица и с изумлением узнала «императрицу»… Это была Раиса! И куда подевался мой такт?
— Простите пожалуйста, но ведь у вас было прекрасное жилье? – не удержалась и спросила я Раису.
Та вытерла губы платочком и буднично сказала:
— Сын женился. С невесткой отношения не сложились… Вот я и…
— Но неужели они не могут сами решить эту проблему? – возмутился Павел.
Раиса нервничала.
— Вы не сомневайтесь, я очень аккуратная и чистоплотная. У вас не будет со мной никаких хлопот…
Выяснилось, что невестка оказалась с характером. Выходила замуж фефела фефелой, но сориентировалась мгновенно. И куда подевалась застенчивая деревенская девочка? Забеременела. И история повторилась. Ей не нравились запахи жареной печенки или рыбы. Ее раздражали пестрые дорожки на полах. Она выкинула из квартиры любимого кота Раи, сославшись на аллергию.
— Барсик около подъезда ходит, плачет… Я подкармливаю, а взять домой не могу…
— А сын? Неужели он не может вступиться за вас? Поставить супругу на место?
— Может, — заплакала Раиса, — но не хочет. Я ведь когда-то собственную мать из дома выгнала. Кто-то ему про этот случай рассказал. Он на ус намотал. Рос помаленьку и копил в себе ненависть. Из армии вернулся и вышвырнул из дома родного отца. В никуда… А тот – совсем больной человек! Не пожалел. А Галке, жене, сын буквально в рот смотрит!
Галя быстро подмяла под себя сына и завела свои порядки. Раиса пробовала было показать девчонке, кто в доме хозяйка – куда там. Сын пресекал любые перепалки. Ничего не оставалось, как уйти от греха подальше.
— Я ничего… Все понимаю. Это карма. Надо смиренно принять свое наказание. Видите, я даже скрывать от вас ничего не хочу. Вы уж простите меня, одна просьба: можно Барсик со мной поживет. Он хороший, умный и не гадит совсем. Пожалуйста, умоляю вас, помогите!
Она с мольбой смотрела на меня, и я не могла понять, куда подевалась та надменная, уверенная в себе тетка, с яркой точкой плотно сжатого рта
