Им стыдно за моих детей, а мне — за такую родню»
Я стояла у плиты, наблюдая, как сыновья возятся с пластилином за столом. Тимур лепил что-то похожее на танк, Арсен — динозавра. Малышка Лиана спала в коляске у окна, и в квартире было так тихо и спокойно, что телефонный звонок прозвучал почти оглушительно.
— Аня, это мама, — голос был сухим, деловитым. — В воскресенье семейный обед. Приходи к трём.
Я вытерла руки о полотенце, почувствовав, как что-то сжалось внутри.
— Мам, а можно с детьми? Мальчишки так хотят к вам, всё спрашивают…
Пауза. Долгая, холодная пауза.
— Одна приходи. Или вообще не приходи.
— Но мама…
— Я сказала, Анна. Выбирай сама.
Тимур поднял голову от своего танка, уставился на меня большими синими глазами.
— Мам, это бабушка? Мы к ней поедем?
Мать услышала. Я знала по тому, как изменилось её дыхание в трубке.
— Значит, они там. Слушай меня внимательно — или ты одна, или вообще забудь к нам дорогу. Чего люди подумают? Ты хоть понимаешь, как мне стыдно?
Она положила трубку. Я продолжала держать телефон у уха, хотя там уже были только гудки. Арсен потянул меня за рукав.
— Ну что, мам? Поедем?
— Нет, солнышко. Бабушка занята.
Я отвернулась к раковине, чувствуя, как горло сжимается. За окном кто-то смеялся — соседские дети на площадке. Качели скрипели монотонно и настойчиво, и этот звук словно сверлил виски.
Армен вошёл с пакетами из магазина, поставил их на стол и сразу же посмотрел на меня.
— Что опять, Анютка?
— Ничего. Всё хорошо.
Он молча обнял меня за плечи. Я прислонилась лбом к его груди, вдыхая запах его свитера — чуть пряный, домашний. Тимур и Арсен продолжали лепить, но я видела краем глаза, как они переглядываются.
Опять не получилось. Опять эта стена.
Вечером, когда дети уже легли спать, я убирала игрушки в корзину. Армен сидел на диване с ноутбуком, но я чувствовала его взгляд на себе.
— Аня, хватит, — сказал он тихо. — Хватит мучить себя.
— Я не мучаю.
— Мучаешь. Они никогда не примут наших детей. Ты это понимаешь?
Я присела на корточки, сжимая в руках пластилинового динозавра.
— Они мои родители, Армен. Мы всегда были дружной семьёй. До того, как…
— До того, как ты вышла за меня замуж, — закончил он. — Ты слышишь, что говоришь? Мы с детьми — это твоя семья. А они… они теперь просто чужие люди с общей фамилией.
Я не ответила. В горле стоял комок, и я боялась, что если начну говорить, то просто расплачусь.
На следующий день Тимур спросил за завтраком:
— Мам, а когда мы к бабушке пойдём? Вика говорила, что бабушка водила их в кино. И в зоопарк. А нас когда поведёт?
Вика — дочка моей младшей сестры Юли. Семь лет, кудряшки, светлые глаза. Родители души в ней не чают.
— Скоро, Тимка. Просто бабушка сейчас занята.
— А почему она с Викой не занята?
Арсен тоже уставился на меня, ожидая ответа. Я отвернулась к плите, делая вид, что проверяю кашу.
Господи, что я им скажу? Что их не любят за то, что у них тёмные волосы и отец — армянин?
— Тим, ну разные обстоятельства бывают. Поймёшь, когда подрастёшь.
— Я уже большой! Мне шесть!
Я налила кашу в тарелки. Руки дрожали.
— Ешьте, остынет.
Лиана захныкала в коляске. Я взяла её на руки, прижала к себе, и малышка сразу успокоилась. Армен смотрел на меня с кухонного порога, и в его глазах была такая боль, что я отвела взгляд.
В субботу я пошла с детьми в парк. Просто погулять, подышать воздухом. Мальчишки бежали впереди, Лиану я несла в слинге. Погода была ясная, тёплая, пахло свежескошенной травой и жареными орешками из киоска.
У каруселей я увидела их.
Мама, папа, Юля с Викой, брат Антон с его сыновьями Мишей и Сашей. Все вместе, шумные, радостные. Мама держала Вику за руку, что-то ей говорила, а та смеялась. Папа катал на плечах Мишу. Юля фотографировала их на телефон.
Идеальная семейная картинка.
Я замедлила шаг. Тимур и Арсен побежали к качелям, которые стояли рядом с каруселями. Мама подняла голову, увидела меня. На секунду наши взгляды встретились.
Она отвернулась.
Просто отвернулась, как будто меня здесь нет.
— Бабуля! — крикнул Тимур, помахав рукой.
Мама сделала вид, что не слышит. Папа тоже не обернулся. Юля демонстративно пригнулась к Вике:
— Вика, иди сюда, к бабуле. Тут чужие дети бегают.
Антон усмехнулся, покосившись в нашу сторону:
— Опять гости с Кавказа нагрянули, ха.
Я почувствовала, как лицо горит. Тимур остановился у качелей, растерянно глядя на бабушку. Арсен потянул его за руку:
— Тим, пошли, там горка есть.
— Но я хочу к бабушке…
— Пошли, говорю!
Я подошла к ним, взяла обоих за руки. Качели скрипели, этот противный, ржавый скрип, который сверлил уши. Мама всё ещё стояла спиной ко мне. Юля смеялась над чем-то, что сказал Антон. Папа поднял Мишу выше, и мальчишка визжал от восторга.
Вот она, моя семья. Вот чего я добивалась все эти годы.
— Мам, — тихо спросил Тимур, когда мы отошли подальше, — бабушка нас не увидела?
— Увидела, Тимка.
— Тогда почему она не подошла?
Я присела перед ним на корточки, взяла за плечи. Его синие глаза смотрели на меня так доверчиво, так ждали объяснения, что я чуть не расплакалась прямо здесь, на дорожке.
— Бабушка… она не совсем здорова сейчас. Плохо видит.
Господи, прости меня. Я лгу собственному ребёнку.
Арсен молчал, но по его лицу я поняла — он мне не поверил.
Мы пошли к выходу из парка. Качели скрипели за спиной. Пахло сладкой ватой и попкорном, слышался детский смех, и всё это вдруг показалось таким чужим, как будто я попала в параллельный мир, где мне и моим детям нет места.
Ночью я не могла уснуть. Лежала, уставившись в потолок, слушая, как дышит рядом Армен. Лиана сопела в кроватке. В соседней комнате возились мальчишки — то ли им тоже не спалось, то ли снились сны.
Я взяла телефон, долго смотрела на номер мамы в контактах. Потом набрала.
Гудки. Долгие, монотонные гудки.
— Алло, — мама ответила холодно, без интонации.
— Мам, это я. Мне надо с тобой поговорить.
— В такое время? Аня, уже одиннадцать.
— Я знаю, но… мам, почему ты сегодня даже не поздоровалась с нами? Дети же видели тебя.
Тишина. Потом вздох — тяжёлый, раздражённый.
— Аня, мы это уже обсуждали. Я не хочу, чтобы меня видели с… с ними. Ты же понимаешь, какие у нас тут люди. Что они подумают?
— Что они подумают? Это же твои внуки!
— Твои дети — не мои внуки. Это ты выбрала, за кого выходить замуж. Ты выбрала рожать от… от чурки. Теперь живи с этим.
Меня будто ударили. Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.
— Мама, ты о чём говоришь? Это дети! Твоя кровь!
— Никакая не моя кровь. Они чужие. И не звони мне больше с этим.
— Мама…
Из трубки донёсся голос бабушки — резкий, пронзительный:
— Оля, это Анька? Скажи ей, чтоб чёрных своих ко мне не таскала! Чтоб духу их в доме не было! Я прокляну их всех!
Мама не ответила бабушке, но я слышала, как она тяжело дышит.
— Мам, пожалуйста…
Она положила трубку.
Я сидела на кровати, сжимая телефон в руке так сильно, что побелели костяшки пальцев. Армен проснулся, сел рядом.
— Опять звонила им?
Я кивнула. Слёзы текли по щекам, но я не могла их остановить.
— Аня, милая моя, — он обнял меня, притянул к себе. — Ты же слышишь, что они говорят? Ты же понимаешь, что они никогда не изменятся?
— Но они же мои родители…
— Нет. Родители не говорят такое о своих внуках. Родители не унижают так собственную дочь.
Он гладил меня по волосам, целовал в макушку, а я плакала, уткнувшись ему в плечо. В соседней комнате кто-то из мальчишек заворочался во сне. Лиана тихонько всхлипнула, но не проснулась.
Может, он прав? Может, хватит унижаться?
Но я не могла. Не могла просто взять и отказаться от них. Они же мои мама и папа. С ними были все мои детские воспоминания, все праздники, вся моя прежняя жизнь.
Как можно отказаться от этого?
Через три дня мама снова позвонила.
— Аня, бабушка устраивает чай в субботу. Приходи к четырём.
Я молчала, не зная, что сказать.
— Анна, ты слышишь меня?
— Слышу, мам. А дети?
— Одна приходи. Сколько раз тебе повторять?
— Мам, я не могу оставить детей. Лиане всего полгода.
— Пусть муж твой с ними сидит. Или вообще не приходи.
Я посмотрела на Армена. Он стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди, и качал головой.
— Мам, я подумаю.
— Думай быстрее. И ещё, Аня, — голос стал жёстче, — я не хочу, чтобы ты приводила их на улицу рядом с нашим домом. Соседи видят, спрашивают. Мне неудобно объяснять.
— Объяснять что?
— Что моя дочь нарожала от кавказца. Всё, я сказала. Думай сама.
Она отключилась.
Я опустилась на стул. Руки тряслись так сильно, что я сцепила их в замок.
— Что она сказала? — спросил Армен.
— То же, что всегда.
Он присел рядом, взял меня за руки.
— Аня, послушай меня. Твои родители никогда не полюбят наших детей. Никогда. Ты можешь стараться, унижаться, просить — ничего не изменится. Они сделали выбор. Теперь пора делать выбор тебе.
— Какой выбор?
— Либо ты продолжаешь ходить к ним одна, оставляя нас за порогом. Либо ты выбираешь нас — свою настоящую семью.
Я посмотрела на него. На его тёмные глаза, усталое лицо, седые волоски у висков. Этот человек любил меня безусловно. Любил наших детей. Работал, помогал, никогда не упрекал. И что я делала взамен? Бегала за призраком «прежней семьи», которой больше не существовало.
— Я не знаю, Армен. Не знаю, что делать.
Он вздохнул, поцеловал меня в лоб.
— Я ещё подожду. Но это не будет вечно.
В субботу я всё-таки пошла к бабушке. Одна.
Армен молчал, когда я собиралась. Мальчишки спрашивали, почему их не берут. Я солгала, что бабушка плохо себя чувствует и не хочет, чтобы дети шумели.
Когда я вошла в квартиру бабушки, там уже сидели все — мама, папа, Юля с Викой, Антон с женой и детьми. На столе стояли пироги, чай, конфеты. Все улыбались, разговаривали, смеялись.
— А, Анька пришла, — сказал Антон, не поднимаясь с дивана.
Мама кивнула мне, указала на свободный стул в углу. Бабушка сидела в кресле у окна, держала на коленях Вику.
— Бабуль, посмотри, какой рисунок я тебе нарисовала! — щебетала Вика.
— Ах ты моя умничка! — бабушка целовала её в щёчки.
Я села на стул, чувствуя себя чужой. Юля наливала чай, раздавала пироги. Мне она поставила чашку молча, без улыбки.
— Ну что, Аня, как дела? — спросила мама, и в её голосе не было ни капли тепла.
— Нормально. Лиана растёт, мальчишки в садик ходят.
— Это хорошо.
Больше она ничего не спросила. Не спросила, как они выглядят, что умеют, какие у них успехи. Ничего.
Зато про Вику, Мишу и Сашу говорили весь вечер. Какие они умные, красивые, талантливые. Юля показывала фотографии с утренника, Антон хвастался, что Миша занял первое место на соревнованиях по плаванию.
Я сидела и молчала. Внутри всё сжималось в тугой узел.
Почему я здесь? Зачем я пришла?
Когда я собиралась уходить, бабушка окликнула меня из кресла:
— Анна!
Я обернулась.
— Бабуль?
Она смотрела на меня холодными глазами.
— Больше не приводи сюда своих чёрных. Слышишь? Никогда.
Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. Мама отвернулась к окну. Папа уткнулся в газету. Юля и Антон переглянулись, и в их взглядах было что-то похожее на злорадство.
Я вышла из квартиры и только на лестничной площадке разрыдалась.
Дома Армен встретил меня в дверях. Взглянул на моё лицо и обнял молча. Я плакала у него на груди, а он гладил меня по спине и ничего не говорил.
Тимур выглянул из комнаты:
— Мам, ты плачешь? Что случилось?
— Ничего, солнышко. Всё хорошо.
Он не поверил. Подошёл, обнял меня за ноги.
— Мам, а бабушка спрашивала про нас?
Я не смогла ответить. Просто прижала его к себе и снова заплакала.
Вечером, когда дети уснули, я сидела на кухне и смотрела в окно. Армен заварил чай, поставил передо мной чашку.
— Аня, ты поняла теперь?
Я кивнула.
— Поняла.
— И что ты будешь делать?
Я долго молчала. Потом взяла телефон, набрала мамин номер. Она ответила не сразу.
— Анна? Что-то случилось?
— Да, мама. Случилось. Я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
Я глубоко вдохнула.
— Я больше не приду к вам без мужа и детей. Мы — семья. Все вместе. Либо ты принимаешь нас всех, либо не принимаешь никого.
Пауза. Долгая, тяжёлая пауза.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Тогда не приходи вообще.
— Хорошо.
Я положила трубку. Руки дрожали, сердце колотилось, в горле стоял ком. Но вместе с тем внутри было что-то новое — странное, пугающее, но похожее на свободу.
Армен обнял меня за плечи.
— Я горжусь тобой.
Я прислонилась к нему головой и заплакала. Но это были уже другие слёзы — не от боли и унижения, а от облегчения. Как будто с плеч упал тяжеленный груз, который я тащила все эти годы.
Через несколько дней мы устроили дома маленький праздник. Просто так, без повода. Армен испёк пирог, мальчишки нарисовали плакаты, я купила воздушные шары. Лиана хохотала, когда братья её подбрасывали. Мы играли в прятки, строили крепость из подушек, ели пирог прямо руками.
— Мам, а мы ещё будем так делать? — спросил Арсен.
— Конечно. Будем устраивать праздники каждую неделю.
— А бабушка придёт?
Я посмотрела на него и улыбнулась — спокойно, без боли.
— Нет, солнышко. Не придёт. Но у нас есть папа, есть я, есть вы все. И этого достаточно.
Он кивнул и побежал играть дальше.
Вечером я достала старую вазу, которую когда-то мальчишки украсили рисунками. Рисунок немного отклеился, но ваза всё ещё была целой. Я поставила в неё свежие цветы — яркие, жёлтые хризантемы. Они пахли осенью и чем-то новым, неизведанным.
Армен обнял меня сзади, положил подбородок на моё плечо.
— Красиво.
— Да. Красиво.
Ночью я перебирала старые фотографии. Нашла снимок, где мне лет пять, я сижу на коленях у мамы, а она улыбается. Долго смотрела на эту фотографию. Потом аккуратно положила её обратно в коробку и закрыла крышку.
— Прощай, мама, — прошептала я. — Спасибо за то, что была. Но теперь я сама научу своих детей быть любимыми.
Я подошла к кроватке Лианы, поправила одеяло. Малышка сопела, сжав кулачки. В соседней комнате возились мальчишки. Армен уже спал.
Я легла рядом с ним, закрыла глаза и впервые за много месяцев уснула спокойно.
Качели больше не скрипели в моих снах.
