Чемодан на антресолях. Я доставала его раз в год, перед летом, чтобы сложить туда зимние вещи. Синий, потёртый на углах, купленный ещё до свадьбы. В прошлом году я открыла его и подумала: «А что, если?» Не уйти. Нет. Просто — что, если бы я была не здесь? Закрыла. Задвинула обратно, под пыльные коробки с ёлочными игрушками.
Меня зовут Изольда. Мне сорок три года. Я бухгалтер в небольшой транспортной компании в подмосковном городе. Зарплата — сорок пять тысяч. Раньше было тридцать восемь, но три года назад главный бухгалтер ушла в декрет, и я взяла её обязанности. Повышения как такового не дали, но платить стали больше. Алексей, мой муж, сказал тогда: «Хоть какая-то польза от твоей возни с бумажками». Он прораб на стройке. Зарабатывает около ста тысяч, иногда больше с премиями. Наш дом — трёхкомнатная квартира в панельной девятиэтажке, которую мы купили в ипотеку двенадцать лет назад и выплатили два года назад. Дача — каркасный дом на шести сотках в садоводстве «Рассвет» в тридцати километрах от города. Наша гордость. Вернее, его гордость.
В тот вечер Алексей вернулся в восемь. Не поздно. Он снял грязные ботинки в коридоре, прошёл на кухню, сел за стол.
— Жрать, — сказал он. Не «привет», не «как день». Никогда.
Я поставила перед ним тарелку с котлетами и гречкой. Он ел молча, уткнувшись в телефон. Звук строительного ролика на «Ютубе». Я мыла посуду, стоя у раковины. Смотрела в окно на детскую площадку. Тихо. Так тихо, что слышно, как он жуёт.
— Завтра на дачу, — бросил он, отодвигая тарелку. — Надо буржуйку в бане проверить, дрова подвезти. Съездишь, купишь в «Леруа» трубу такую-то. Список напишу.
— Хорошо, — сказала я.
— Мама хочет в воскресенье приехать, шашлык. Приготовь что-нибудь.
— Хорошо.
Он посмотрел на меня. Взгляд скользнул от лица к рукам, задержался на талии. Холодный, оценивающий.
— Ты растолстела что-то.
Я не ответила. Ответа не требовалось. Он встал, прошёл в гостиную, включил телевизор. Футбол. Я вытерла стол. Мой ритуал: вытереть стол начисто, поставить салфетницу ровно, поправить вазу с искусственными цветами, которую я когда-то любила. Алексей всегда говорил, что она безвкусная. Но я её не убирала. Маленькое, тихое неповиновение, которое он, кажется, не замечал.
Мы познакомились на дне рождения общей знакомой. Мне было тридцать, ему — тридцать пять. Он пришёл в дорогой рубашке, шутил громко, угощал всех коньяком, который принёс. Показался сильным. Надёжным. Через неделю он пригласил меня в ресторан. Не кафе, а ресторан с белыми скатертями. Говорил о планах: построить дом, вырастить сына, увидеть мир. Я слушала и думала: вот он, взрослый, настоящий мужчина. Мои предыдущие отношения были с поэтом-неудачником и с менеджером, который вечно играл в онлайн-игры. Алексей был сделан из другого материала. Твёрдого.
Первые звоночки были мелкими, как песчинки. Он перебивал меня. Решал, куда мы пойдём, не спрашивая. Говорил: «Ты не разбираешься в этом, доверься мне». Мне это даже нравилось. Нравилась эта уверенность, эта способность взять на себя ответственность. Я устала принимать решения. Устала тянуть всё на себе после смерти отца, после того как мама погрузилась в свою печаль. Алексей стал моей скалой. Я не видела, что скала может быть холодной и неудобной.
Мы поженились через год. Он сказал: «Давай распишемся без помпы, деньги на дело потратим». Я согласилась. Мне была не важна пышность, мне был важен он. Расписались в загсе вдвоём со свидетелями-коллегами. Вечером поели в той же столовой, где он обычно ужинал. «Семейный бюджет нужно тратить с умом», — объяснил он.
Настя родилась через два года. Алексей хотел сына, но когда увидел дочь, расплылся в улыбке. Носился с ней на руках, покупал самые дорогие погремушки. Говорил: «Будет принцессой». И для него она всегда осталась принцессой. Для меня — тоже. Она стала тем светом, ради которого можно было терпеть всё остальное. Терпеть его молчание за завтраком. Терпеть его решения без обсуждения: продать мою старую машину («неэкономичная»), положить мою зарплату на общий счёт, который он контролировал, выбрать дачный участок без моего участия («ты всё равно в этом не понимаешь»).
Первая серьёзная обида случилась через пять лет брака. У Насти был утренник в саду. Я договорилась с работы уйти пораньше. Алексей сказал, что обязательно будет. Я нарядила Настю снежинкой, сама надела новое платье. Он не пришёл. Звонил через час после окончания: «Прости, завал на объекте, не смог вырваться». Голос был спокойный, без тени сожаления. Настя плакала всё дорогу домой: «Папа обещал». Дома я попробовала поговорить.
— Она так ждала. Хоть бы позвонил предупредить.
Он поднял глаза от чертежей.
— Я деньги в семью приношу. Или утренник важнее крыши над головой?
Я замолчала. В тот вечер я впервые осознала, что наша семья — это не «мы». Это он. И всё, что важно для него. Всё остальное — мелочи, детали, которые не стоят его внимания.
Я оставалась, потому что боялась. Не его — нет, Алексей никогда не поднимал на меня руку. Я боялась не справиться одной. Боялась бедности, которую помнила из детства. Боялась, что Настя вырастет без отца, без этой видимости нормальной семьи. Боялась, что в сорок три года я никому не буду нужна. Эти страхи были крепче любых цепей.
Ситуация ухудшалась постепенно, как опускается туман. Он перестал спрашивать меня о чём-либо. Просто сообщал. «Купил машину. Старую продал, добавил со счёта». «Заложил дачу под кредит на расширение гаража». «Мама переезжает к нам на месяц, пока у неё ремонт. Освободи Настину комнату». Я освобождала. Молчала. Моё молчание стало таким же привычным, как его приказы.
Окружающие либо ничего не замечали, либо делали вид. Его мама, Галина Степановна, обожала сына и считала, что мне крупно повезло. Моя мама, увидев раз, как он со мной разговаривает сквозь зубы, сказала: «Мужик он крепкий, хозяйственный. Не всем же романтики подавай. Терпи, дочка, ради ребёнка». Подруга Катя, с которой мы общались раз в полгода, однажды спросила: «А тебя вообще что-нибудь радует?» Я ответила: «Дача. Люблю работать в саду». Это была правда. Дача была моим островком. Там он занимался своими проектами — строил, чинил, копал, а я могла часами возиться с цветами, с клубникой, слушать тишину. Он редко заходил в мой сад. Говорил: «Бесполезное это занятие».
Настя росла. Ей сейчас двенадцать. Она обожала отца и побаивалась его. Он мог прийти с работы усталый и молча пройти мимо, не ответив на её «привет, пап». А мог вдруг купить дорогой подарок без повода, устроить внезапную поездку в аквапарк. Его любовь была непредсказуемой, как дождь в пустыне. От этого её тоска по его вниманию становилась только острее. Со мной она была ласкова, но иногда в её глазах мелькало раздражение. На меня, тихую, уступчивую. Я видела это и винила себя.
Финансово я полностью зависела от него. Моя зарплата шла на общие нужды, продукты, мелкие расходы для Насти. Все крупные счета, кредиты, оплата машины, дачи — всё это вёл он. У меня была карта, привязанная к общему счёту. Он видел все мои траты. Однажды я купила себе сапоги за пять тысяч. На следующий день он спросил: «Старые совсем развалились?» И я почувствовала себя вором.
Союзником, точнее, единственным человеком, который видел больше других, был наш сосед по даче, пенсионер Михаил Иванович. Он иногда заходил через забор поболтать, пока я полола грядки. Не лез в душу, просто рассказывал про свою жизнь, про умершую жену. Как-то раз, увидев, как Алексей на повышенных тонах отчитывает меня за неправильно сложенные дрова, он потом сказал: «Тяжело вам, Изольда. Мужик он, конечно, хозяин, но зачем человека по мелочам пилить?» Это был первый раз, когда кто-то вслух признал, что мне тяжело. Я расплакалась прямо у помидорной грядки. От этой неожиданной жалости.
А потом наступило затишье. Ложное. Прошлой осенью Алексей вдруг стал чуть мягче. Меньше ворчал. Однажды даже спросил, не хочу ли я съездить на выходные в Питер, погулять. Я онемела от неожиданности. Потом он добавил: «Деловые партнёры приглашают, можно с семьями. Настю возьмём». Понятно. Дело. Но даже это было необычно. Мне показалось, может, возраст, может, устал от вечной борьбы с миром, в которой я была лишь частью ландшафта. Я позволила себе надеяться. Словно плетью подхлёстнутая лошадь, я потянулась к этому призраку тепла.
Мы поехали в Питер. Жили в хорошем отеле. Настя была в восторге. Алексей на людях был другим — галантным, шутливым, держал меня за руку. Его партнёры хвалили: «Какая у тебя смирная, милая жена». Он улыбался. А ночью, в номере, когда Настя заснула, он сказал, глядя в потолок: «Видишь, как надо? Не выноси сор из избы. Всегда. Семья — это фасад. И ты — часть фасада. Запомни». Надежда, что таяла три дня, заледенела в один миг.
Переломный момент наступил прошлой зимой, тихо, без драмы. Я решила оплатить взнос за садоводство со своей карты. Зашла в онлайн-банк. Раньше я редко туда заглядывала — всё оплачивал он. Наткнулась на выписку по кредиту. Не тому, который брали на гараж. На другой. Взят полгода назад. Огромная сумма — два с половиной миллиона. Цель кредита не указана. Сердце заколотилось глухо, не от страха, а от какого-то иного предчувствия. Я стала искать другие документы в его столе. Аккуратно, чтобы ничего не сдвинуть. Он был педантичен до скуки. И нашла. Справку из Росреестра. Выписку из ЕГРН. На нашу дачу.
Она была оформлена не на нас. Не на Алексея, не на меня. На Галину Степановну, его мать. Дата регистрации — как раз полгода назад. Совпадала с кредитом.
Я сидела на полу в его кабинете, держа в руках лист бумаги, и не чувствовала ничего. Пустота. Тишина внутри. Потом, медленно, как тяжёлый мазут, поползло понимание. Он взял кредит под залог дачи. Но дача была в совместной собственности. Чтобы её заложить, нужно было или мое согласие, или… переоформить на кого-то одного. Он выбрал третий путь. Просто отдал её матери. Видимо, оформил дарственную. А потом мать, как законная владелица, взяла кредит под её залог. Деньги забрал он. На что? Неважно. На новый автомобиль, который появился у него в прошлом месяце? На долю в каком-то сомнительном бизнесе его друзей? Неважно.
Важно было другое. Моего согласия не спрашивали. Меня даже не поставили в известность. Я, которая каждый выходной с весны до осени пропадала на этой даче, которая вырастила там каждый куст, каждое дерево, которая считала этот клочок земли своим единственным убежищем, — я для него была настолько ничем, что даже право на общее имущество не заслуживала.
Я не плакала. Я осторожно положила бумаги на место, встала, вышла из кабинета. Пошла на кухню. Поставила чайник. Мои руки не дрожали. Внутри была та самая тишина, которая наступает после долгого, изматывающего крика. Только кричала я внутри много лет, и теперь голос сорвался.
Я не сказала ничего в тот день. Не на неделе. Я начала действовать. Тихо, методично, как хороший бухгалтер. Первым делом — деньги. Создала новый электронный кошелёк. С каждой зарплаты стала откладывать по пять тысяч. Мало, но что-то. Продала через сайт старый ноутбук, несколько ненужных украшений, подаренных когда-то его матерью. Набралось около восьмидесяти тысяч. Это были мои «последние».
Потом — документы. В мой обеденный перерыв я ездила в МФЦ, в Росреестр. Заказывала выписки. Копии договоров купли-продажи дачи. Искала старые фотографии, где мы вместе на участке, где виден номер дома. Доказательства, что это наша общая собственность по факту, даже если не по бумагам. Поговорила с Михаилом Ивановичем. Объяснила ситуацию. Попросила, если что, подтвердить, что мы всегда считались хозяевами, вели хозяйство. Он покачал головой, вздохнул: «Подлец. Конечно, скажу что надо». Я была ему благодарна до слёз.
Юрист, к которому я пришла на консультацию, развёл руками.
— Дарственную отменить очень сложно. Нужно доказывать, что вы не знали, что она ущемляет ваши права. Что вы вели общее хозяйство. Свидетели есть?
— Сосед.
— Мало. Нужны ещё. Родственники, друзья.
Родственники? Его мать? Моя мать, которая скажет «не позорься»? Друзей у нас общих не было. Моя лучшая подруга Катя жила в другом городе.
— Есть ещё вариант, — сказал юрист. — Если он брал кредит, а деньги тратил не на семью, а на себя, можно пробовать оспорить сделку дарения как фиктивную, совершённую для обхода закона. Но это долго, дорого и нет гарантий.
Выхода не было. Юридически дача была потеряна. Это осознание было горьким, как полынь. Но вместе с ним пришло другое, более важное. Он украл у меня не шесть соток земли. Он украл у меня последнюю иллюзию. Иллюзию того, что я что-то значу. Что моё мнение, мои чувства, мои права имеют хоть какой-то вес. Эту иллюзию он разбил в пыль одним росчерком пера.
И тогда план изменился. Я не стала бы судиться за дачу. Это была бы война на его поле, по его правилам, с его ресурсами. Я проиграла бы. Но я могла сделать кое-что другое. Я могла лишить его той самой «части фасада». Тихой, смирной жены, которая терпит, моет, готовит и молчит. Которая создаёт видимость семьи, пока он делает что хочет.
Я составила заявление на развод. Не с требованием раздела дачи. С требованием раздела единственного, что у нас было общего и реального — квартиры. По закону, она делится пополам. Я знала, он никогда не согласится продать её. Значит, он будет выкупать мою долю. По рыночной стоимости. Это была огромная сумма. Для него — удар по карману, по его имиджу успешного хозяина. Для меня — стартовый капитал для новой жизни.
Алексей чувствовал, что что-то не так. Не мог не чувствовать. Я стала ещё тише, но это была не прежняя покорность, а тишина концентрации. Я перестала поправлять вазу на столе. Перестала спрашивать, во сколько он будет. Перестала готовить его любимые котлеты по четвергам. Он пару раз спросил:
— Ты чего такая?
— Ничего, — отвечала я.
Он хмурился, но погружался обратно в свои дела. Он был так уверен в своей власти, что не допускал мысли о настоящем сопротивлении.
За неделю до того дня я позвонила маме. Не рассказала всё, но сказала, что возможен развод, и попросила, чтобы Настя могла пожить у неё пару недель, если что. Мама ахнула: «Да что ты, Изольда! Одумайся! В твои годы остаться одной!» Я не стала спорить. Просто повторила просьбу.
Потом поговорила с Настей. Честно, насколько это возможно с двенадцатилетней.
— Дочка, у папы и мамы могут быть серьёзные разногласия. Мы с папой можем какое-то время пожить отдельно. Ты не виновата ни в чём. Я люблю тебя больше всего на свете.
Она смотрела на меня испуганными, взрослыми глазами.
— Вы разводитесь?
— Возможно.
— А где я буду жить?
— Сначала у бабушки. Потом посмотрим. Ты всегда будешь со мной, если захочешь.
Она кивнула и заплакала. Я держала её, гладила по волосам и чувствовала себя чудовищем. Но чудовищем, которое ведёт её из горящего дома, а не оставляет внутри гореть вместе с собой.
И вот наступило то воскресенье. День шашлыка на даче. День, когда должна была приехать Галина Степановна. Я собрала все документы в тонкую папку. Выписки из ЕГРН, копии старых договоров, фотографии. И своё заявление на развод. Положила в сумку. Настя утром уехала к моей маме «в гости».
Дорога на дачу прошла в молчании. Алексей был в хорошем настроении, насвистывал. Купил дорогого мяса. «Мама оценит». Машину он поставил не как обычно, у калитки, а прямо на траву у моего цветника. Следы от колёс вмяли бархатцы. Я посмотрела на вмятины, потом на него. Он уже шёл к бане, даже не заметив.
Галина Степановна приехала к обеду. Обняла Алексея, кивнула мне. Я накрывала на стол на веранде. Она уселась в кресло-качалку, которое когда-то привезла сюда сама.
— Хорошо тут у вас, сынок. Воздух. А цветы-то у Изольды как разрослись! — сказала она, и в её голосе прозвучала плохо скрываемая снисходительность. Мол, балуется твоя женщина ерундой.
— Место надо под парковку расчищать, а не цветы сажать, — буркнул Алексей, раздувая мангал.
Я закончила раскладывать салаты. Поставила тарелки. Всё было как всегда. Идиллия. Фасад.
Он подошёл к столу, вытер руки об фартук. Посмотрел на меня.
— Соль где?
Я молча подала солонку.
— Иди разливай компот маме.
Я разлила. Села. Мы начали есть. Галина Степановна говорила о соседях, о ценах. Алексей кивал. Я молчала. Потом разговор зашёл о том, чтобы построить на участке ещё одну беседку, побольше.
— Вот тут, где розарий у Изольды, — сказал Алексей, махнув рукой в сторону моего сада. — Земля зря пропадает.
Я отложила вилку. Подняла глаза.
— Нет, — сказала тихо.
Он не сразу понял.
— Что?
— Не будет там беседки. Это мой сад.
На столе повисла пауза. Галина Степановна перестала жевать. Алексей медленно опустил свой стакан.
— Ты о чём?
— Я сказала, не будет там беседки.
Он усмехнулся. Невесело.
— Ты в своём уме? Это моя дача. Вернее, — он бросил взгляд на мать, — мамина дача. И я решаю, что и где строить.
Вот он. Момент. Тишина внутри сменилась абсолютной, кристальной ясностью. Я отодвинула стул, встала, подошла к сумке. Достала папку. Вернулась к столу. Положила папку перед ним.
— Это не твоя дача, — сказала я, и голос прозвучал чужой, ровный, без колебаний. — И не мамина. По документам — да. Но по праву — нет. Ты украл её. У нас. У семьи.
Он смотрел на папку, как на змею. Побледнел. Первая волна.
— Что за бред? Какие документы? Что ты там накопала?
— Всё. Выписки. Дарственная. Данные по кредиту. Который ты взял под залог дачи, предварительно переоформив её на маму. Без моего ведома.
Галина Степановна ахнула:
— Изольда! Как ты смеешь так говорить! Алексей всё для семьи! Какие-то бумажки…
— Не бумажки, — перебила я её. Впервые в жизни. — Документы. Которые можно показать в суде. Когда я буду подавать на развод и требовать половину квартиры.
Алексей вскочил. Стул с грохотом упал назад. Вторая волна — атака.
— Ты что, совсем охренела?! — Его голос прогремел по всему участку. — Развод? Ты?! Смеёшься? На что ты будешь жить? На свою бухгалтерскую копейку? Или нашла кого-то, кто тебя содержанкой возьмёт? Ты же никто! Ноль без палочки!
Я не отводила глаз.
— Буду жить на деньги от продажи моей доли в квартире. Ты же её выкупишь. Или продашь, и мы разделим деньги. По закону.
— Я тебе ничего не дам! Ни копейки! Ты с ума сошла! — Он ударил кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули. — Мама, ты видишь? Видишь, что она устроила? После всего, что я для неё сделал!
Галина Степановна растерянно смотрела то на него, то на меня. Она не знала про кредит. Она думала, что сын просто переоформил дачу на неё «для спокойствия». Её лицо стало серым.
— Лёшенька… а кредит? Ты же сказал, на развитие бизнеса…
Алексей зарычал, отмахнулся от неё. Третья волна — торг. Он резко сменил тактику. Сел. Выдохнул. Попытался говорить спокойно.
— Изольда. Сядь. Давай как взрослые люди. Нервничаешь ты, я понимаю. Наверное, неправильно, что я не сказал про дачу. Но у меня были причины. Сложный момент на работе, нужно было вложиться. Я же для семьи! Для нас! Для Насти! Думал, потом всё верну. Дача так и останется нашей. Ты же знаешь, я всё для вас. Давай не будем рубить с плеча. Успокойся. Выпей воды.
Он потянулся к графину. Его рука чуть дрожала. Он боялся. Не меня. Он боялся суда, огласки, дележа имущества, удара по своей репутации хозяина и добытчика.
Я посмотрела на него. На этого сильного, уверенного мужчину, который сейчас пытался задобрить меня, как ребёнка. Я увидела не монстра, а испуганного мальчика, который привык, что мир вращается вокруг него, и не понимал, почему какая-то шестерёнка вдруг вышла из повиновения.
— Нет, Алексей, — сказала я. — Всё. Я не успокоюсь. Я не верю твоим словам. Я не верю тебе уже много лет. Завтра я подам заявление. А пока — я уезжаю. Настя у мамы. Больше мы здесь не живём.
Я взяла папку со стола. Повернулась, чтобы уйти.
— Изольда! — крикнул он. В его голосе была уже не злоба, а паника. — Подожди! Мы же всё можем обсудить! Дачу… я оформлю её обратно! На нас!
Я обернулась на пороге веранды.
— Мне не нужна дача, Алексей. Мне нужна жизнь. Которая принадлежит мне. А не тебе.
Я вышла за калитку. У меня не было с собой ничего, кроме сумки и папки с документами. Я шла по пыльной дороге садоводства к остановке, не оглядываясь. Сзади стояла гробовая тишина. Ни криков, ни беготни. Просто тишина.
Сразу после этого я поехала к маме. Настя бросилась мне на шею, плача. Я объяснила ей всё, что могла. Мама молчала, качая головой, но Настю от меня не оторвала. В ту ночь я спала на раскладушке в маминой гостиной и не сомкнула глаз. Не от страха. От странного, непривычного чувства — чувства собственного веса. Будто я годами была тенью, а теперь внезапно обрела плотность.
На следующий день Алексей названивал. Сначала злой, потом умоляющий. Предлагал «всё исправить». Говорил, что оформит на меня половину дачи, половину квартиры, будет давать деньги. «Только не подавай на развод». Я не отвечала. Блокировала номер после десятого звонка.
Я подала заявление на развод. Через неделю он подал встречное — о признании меня недостойной женой, пытаясь оспорить раздел. Началась война. Его адвокат был агрессивным и наглым. Мой, которого я нашла на сэкономленные деньги, — спокойным и педантичным. Я показала все документы по даче. Судья смотрела с неодобрением на Алексея. Его история про «бизнес для семьи» не выдерживала критики, особенно когда выяснилось, что кредит ушёл на покупку машины, которая была оформлена только на него.
Но что пошло не по плану — отказался свидетель. Михаил Иванович, когда получил повестку в суд, позвонил мне, смущённый:
— Изольда, прости старика. Сын приезжал, сказал, что твой муж угрожает ему какими-то проблемами на работе у зятя… Я не могу. Не хочу неприятностей.
Я поняла. Алексей добрался до него. Моё самое веское доказательство — свидетельские показания о ведении совместного хозяйства — пропало. Без них доказать, что дарение было фиктивным, стало сложнее. Суд по даче затянулся бы на годы. Я приняла решение: отказаться от исковых требований по даче. Сосредоточиться на главном — на разделе квартиры.
Это был горький компромисс. Я оставляла ему мою дачу, мой сад, моё убежище. Но я покупала себе свободу. И он это понял. Понимая, что суд по квартире он с высокой вероятностью проиграет, и ему придётся выкладывать миллионы, он пошёл на мировое соглашение. Квартиру мы не продавали. Он выплатил мне денежную компенсацию за мою долю. Не полную рыночную стоимость, но очень существенную. Большую часть моих накоплений. На эти деньги я смогла взять ипотеку на маленькую однокомнатную квартиру на окраине города.
Развод дался тяжело. Не юридически — юридически это были месяцы нервотрёпки, бумаг, заседаний. Эмоционально. Были моменты, особенно ночью, когда я просыпалась в холодном поту и думала: «А вдруг я всё неправильно сделала? Вдруг я разрушила семью? Вдруг Настя никогда не простит?» Я звонила дочери, она плакала в трубку: «Мама, когда это всё кончится?» Я чувствовала себя худшей матерью на свете.
Алексей после развода пытался манипулировать Настей. Говорил, что мама разрушила семью из-за жадности. Водил её в дорогие рестораны, покупал подарки. Она возвращалась ко мне с подарками и с тяжёлым взглядом. Однажды сказала:
— Папа говорит, ты отобрала у него половину дома.
Я села рядом.
— Настя, мы с папой купили этот дом вместе. На мои деньги тоже. По закону, когда люди расходятся, они делят то, что нажили вместе. Я не отбирала. Я взяла то, что принадлежало мне. Чтобы мы с тобой могли жить в своём доме. Папе это неприятно, он злится. И ему легче винить меня, чем признать, что он поступил нечестно с дачей. Ты имеешь право злиться на меня. Имеешь право любить папу. Но пожалуйста, помни — я люблю тебя больше жизни. И я сделала это не из жадности. Я сделала это, потому что больше не могла жить, чувствуя себя никем.
Она долго молчала, потом обняла меня. Не сказала, что понимает. Но обняла. Этого было достаточно.
Прошло почти два года. Мы с Настей живём в нашей однокомнатной квартире. Тесновато, но своё. Я по-прежнему работаю бухгалтером, теперь уже с прибавкой — пятьдесят тысяч. Ипотеку плачу ещё двадцать лет. Алексей видится с Настей по выходным. Отношения у них сложные. Он так и не женился, живёт в нашей старой квартире. Иногда, когда привозит Настю, смотрит на мой дом, на мою дверь с чужим номером. Молча. Я не знаю, о чём он думает. И мне больше не интересно.
Дачу я видела один раз, проезжая мимо на автобусе. Розарий выкорчевали. Стоит большая деревянная беседка, неуклюжая и пустая. Я почувствовала не боль, а лёгкую, странную грусть. Как по чужой фотографии из прошлого.
Утро. Шесть тридцать. Я встаю первая. Тишина. Не та, тягостная, что была раньше, а спокойная, наполненная только звуком кипящего чайника. Настя спит за тонкой стенкой. Я наливаю себе кофе. Не тороплюсь. Сажусь у окна. Смотрю на серый двор, на голые деревья. Пью. Кофе горячий, горьковатый. Я чувствую его вкус. Просто вкус кофе. Без примеси страха, без ожидания шагов в коридоре, без необходимости гадать, каким будет сегодняшний день.
Это не победа. Это не поражение. Это просто — моя жизнь. Которая началась не тогда, когда я подала ему документы. А на следующее утро, когда я проснулась и поняла, что мне не нужно никому ничего доказывать. Ни ему. Ни себе. Никому.
Я допиваю кофе. Настя просыпается. Слышу её шаги.
— Мам, что на завтрак?
— Что хочешь, зайка, — говорю я. И улыбаюсь. Сама себе.
